И вот остаётся последняя узкая полоска. Её можно было бы сжать за несколько минут. Но именно здесь работа вдруг замедлялась. Последние колосья имели особое значение. С ними совершали обряды, пели песни, благодарили землю, устраивали угощение.
Окончание жатвы превращалось в праздник, который называли Дожинками, Обжинками, Спожинками, Оспожинками. В разных областях существовали и другие местные названия.
Смысл слова вполне прозрачен: хлеб дожали. Большая летняя работа закончена. Российский этнографический музей связывает названия «Спожинки», «Оспожинки» и «Дожинки» с завершением жатвы хлебов. Во многих местах этот рубеж приурочивали к Успению Богородицы, 15 августа по старому стилю и 28 августа по современному календарю. Само Успение поэтому в народной традиции оказалось одновременно церковным праздником, окончанием жатвы и одним из первых рубежей между летом и осенью.
Но было бы ошибкой представлять Дожинки чем-то вроде сегодняшнего праздника, назначенного на определённое число. Поле плохо подчиняется календарю. Рожь в одном месте созрела раньше, в другом позже. Жара ускорила дело, дожди задержали. На севере и юге сельскохозяйственный год шёл в разном темпе. Поэтому настоящая дата Дожинок была довольно убедительной: когда дожали, тогда и праздник.
Да и начинался он не с застолья. Сначала нужно было закончить работу. В Заонежье, например, праздник окончания жатвы называли Отжином. Материалы музея-заповедника «Кижи» описывают его именно как трудовой праздник: участники приходили на поле, дожинали оставленную полоску, совершали положенные обряды и лишь потом садились за общую еду.
В этом есть деталь, которую легко потерять за красивыми венками и песнями. Дожинки возникали после тяжёлой физической работы. За праздничной картинкой стояли недели страды, боль в спине и руках, ранние подъёмы, тревога из-за погоды. Урожай ещё требовалось не только вырастить, но и успеть забрать с поля. Поэтому последнее движение серпа значило гораздо больше, чем окончание одного рабочего дня. Поле было сжато. Хлеб находился у человека. Можно было выдохнуть.
Правда, с последними колосьями обращались довольно необычно. Их зачастую не срезали вместе с остальными. Небольшой пучок оставляли стоять на поле, связывали, пригибали к земле, иногда украшали. Этот обряд получил выразительное название: «завивать бороду».
В разных местностях борода могла называться по-разному и связываться с разными представлениями. В Заонежье оставшиеся колосья заламывали «на бороду Илье». Музей «Кижи» описывает, как их пригибали к земле по кругу, причём старались не брать голой рукой, а пользовались передником или платком. Получалось что-то вроде грубого венка прямо посреди сжатого поля.
Зачем оставлять хлеб, который можно забрать? Здесь крестьянская практичность неожиданно соседствует с древними представлениями о земле и урожае. Последние колосья словно возвращали полю часть его силы. В обрядах окончания жатвы вообще долго сохранялись очень старые мотивы: урожай воспринимался не как безличный результат агротехники, а как дело, в котором человек зависит от земли, дождя, солнца и множества обстоятельств, неподвластных ему.
С научной точки зрения колосья, конечно, не могли обеспечить будущий урожай. Но легко понять человека, который только что закончил жатву серпом и всё лето поглядывал на небо. Его отношения с погодой были куда личнее наших.
На этом странности не заканчивались. После жатвы жнеи могли кататься по стерне. Звучит почти как внезапное деревенское развлечение после тяжёлой смены, но у действия существовал обрядовый смысл.
В Заонежье, по записи музея «Кижи», участники катались по сжатому полю и просили жнивку вернуть потраченную силу. Если вспомнить, как выглядела ручная жатва, просьба была вполне понятной. Попробуйте провести несколько часов, согнувшись над ржаным полем с серпом, и идея потребовать у земли обратно свою спину перестаёт казаться экзотической.
Особое отношение окружало и последний сноп. В восточнославянских дожиночных обрядах последние сжатые стебли и последний сноп получали особый статус. Их могли украшать, сохранять, переносить с поля с песнями. В белорусских этнографических описаниях встречается даже обычай наряжать дожиночный сноп в женскую одежду и хранить его до следующего сельскохозяйственного года. Обрядовые формы заметно различались от местности к местности, но сам интерес к «последнему» повторялся удивительно настойчиво.
Почему именно последний? Первый и последний вообще любят обрастать обрядами. Первая борозда, первый сноп, первый плод, последний день работы. Граница между «ещё не начали» и «уже начали» или между «ещё работаем» и «закончили» всегда ощущается сильнее обычного дня посередине. У жатвы таких границ было две: Зажинки открывали её, Дожинки закрывали. Между ними помещалась страда.
После последнего снопа наступало самое приятное продолжение обряда — еда. И здесь праздник, наконец, становился похож на праздник в нашем понимании. Собирались участники жатвы, приносили угощения, пели. В Заонежье музейные материалы описывают трапезу прямо на выкошенной меже: самовар, пироги, другая снедь, отжинные песни.
В старой деревне подобное застолье имело дополнительный смысл. Оно отмечало результат, который можно было увидеть глазами. Снопы стояли на поле. Зерно было собрано. Будущий хлеб переставал быть надеждой и становился запасом.
Конечно, до настоящего хлеба путь ещё оставался долгим. Предстояло сушить, молотить, веять зерно, хранить его, часть оставить для будущего сева. Крестьянский год вообще не баловал моментами, когда можно было сказать: «Всё сделано». Заканчивалось одно дело, за дверью уже ждало следующее.
Но жатва была настолько напряжённой частью года, что её завершение заслуживало собственной точки. Отсюда ещё одна черта Дожинок: праздник принадлежал прежде всего тем, кто работал. Это хорошо видно в самом устройстве старых обрядов. На поле собиралась община, родственники, соседи, помощники. Где-то последнюю полосу дожинали сообща. Совместная работа естественно переходила в совместную трапезу. Сначала вместе уставали, потом вместе праздновали.
Впрочем, Дожинки были ещё и осенним рубежом. Российский этнографический музей рассказывает, что Успение, с которым часто связывали окончание жатвы, считалось последним летним днём. В этот вечер в избах начинали раньше пользоваться искусственным светом: зажигали лучину, лампу или свечу. После Успения наступала пора осенних посиделок и подготовки к свадебному сезону. Получается почти театральная смена декораций: днём человек ещё стоит на поле среди снопов, вечером в доме уже горит огонь.
Летний ритм, который постоянно вытаскивал людей наружу, начинает меняться. Становится меньше света, длиннее вечера, ближе домашние работы. Урожай постепенно перемещается с поля в амбары, погреба и кладовые. Дожинки оказывались где-то точно на этом переломе.
При этом не стоит собирать все известные нам жатвенные обычаи в один универсальный сценарий и воображать, будто вся Русь праздновала одинаково. Этнографические материалы показывают множество вариантов. Где-то оставляли «бороду», где-то особое значение имел последний сноп, где-то устраивали совместное дожинание. Отличались песни, угощение, даты и названия.
Народная традиция вообще гораздо менее аккуратна, чем её позднейшие реконструкции. Она живёт деревнями и областями, перенимает соседские обычаи, что-то забывает, что-то сохраняет десятилетиями. Даже название гуляло вместе с обрядом: Дожинки, Обжинки, Оспожинки, Спожинки, Отжин. За этими словами стоит одно простое событие: поле больше не нужно жать. Наверное, поэтому Дожинки так легко понять и человеку, который ни разу не держал серпа.
Мы тоже знаем удовольствие от последней строчки большого текста, последней коробки после переезда, последнего рабочего дня перед отпуском. Только для крестьянина цена завершённой жатвы была несравнимо выше. Перед ним лежал результат труда, от которого зависели ближайшие месяцы жизни.
Праздновали поэтому не абстрактную «щедрую осень». Праздновали сделанное. Последняя полоска исчезла. Серп можно отложить. Снопы собраны. Теперь допустимы песни, пироги и несколько минут на стерне с довольно справедливым требованием: поле, верни нашу силу.
А завтра найдётся новая работа.