Вольер рысей был устроен довольно интересно: коряги, словно лесные застывшие драконы, нависали над небольшим ручейком, густой кустарник создавал уютные тенистые уголки, а высокий деревянный настил позволял хищникам взирать на мир свысока. Сейчас на этом настиле, грациозно поджав под себя передние лапы, восседала рысь по кличке Эван.
Эван был в самом расцвете философской задумчивости. Если сравнивать его с собакой, то он был похож на опытного, побитого жизнью сенбернара, который видел всё и теперь предпочитал за всем просто наблюдать.
Всё его короткое и плотное тело было воплощением покоя. Мощные, крупные лапы, способные зимой не проваливаться в сибирские сугробы, сейчас были сложены с изяществом балерины. Густой, мягкий мех переливался серебристо-дымчатым отливом, а на щеках топорщились роскошные бакенбарды, придавая морде выражение человека, который только что подписал важный документ.
Но главным украшением Эвана, безусловно, были его уши. Острые, чуткие, с идеальными черными кисточками на концах. Эти кисточки уже полчаса стояли торчком, но не от тревоги, а от легкой напряженности. Его соседка по вольеру, Соня, уже полчаса как проснулась, а это означало, что спокойствие здесь закончилось.
Соня — молодая рысь. Если Эван олицетворял собой спокойствие и размеренность бытия, то она была вечным двигателем, замаскированным под плюшевую игрушку. Внешне Соня была похожа на Эвана: те же кисточки, те же бакенбарды, те же огромные, словно подбитые белым мехом, лапы-снегоступы. Но внутри этой изящной мягкой оболочки билось сердце настоящего охотника, стратега и, как втайне подозревал Эван, великой актрисы.
Сейчас Соня сидела у коряги, делая вид, что внимательно изучает муравья, ползущего по коре. Она смотрела на него с таким видом, будто этот муравей был центральной темой её будущей научно-исследовательской работы. Эван, прищурив свои янтарные глаза, знал, что это обман. Соня никогда не интересовалась муравьями. Она сейчас чего-то ждала. Муравей, почувствовав опасность, ускорился.
— Соня, — лениво протянул Эван. — Сегодня воскресенье. День тишины и размышлений.
Рыси вообще редко разговаривают друг с другом, предпочитая язык движений и взглядов. Но иногда Эвану казалось, что если он не обозначит своё присутствие словесно, то Соня просто сметет его в порыве очередной авантюры.
Соня лениво перевела взгляд на Эвана. В её глазах плясали чертики.
— А я размышляю, — мурлыкнула она голосом, который у людей вызвал бы приступ умиления, но у Эвана он вызвал легкое подергивание левого уха. — Я размышляю о природе полета.
— Летают птицы, — резонно заметил Эван. — В основном за пределами нашего вольера. И это нас полностью устраивает.
— Устраивает? — Соня встала. Её движение было плавным, как струя воды, но мгновенным. Тело Сони, короткое и плотное, было похоже на сжатую пружину. — Эван, дорогой, это признак пораженческой философии.
Она сделала несколько шагов, грациозно переставляя свои огромные лапы. Мех на загривке блеснул на солнце. Подойдя к сетке, разделявшей их вольер с внешним миром, она замерла, превратившись в статую.
Вверху, на ветке старого дерева, росшего прямо за оградой, нахально чирикая, сидел воробей. Обыкновенный серый, маленький и глупый воробей.
Эван проследил за её взглядом и вздохнул. Вздох рыси — это явление почти беззвучное, но наполненное вселенской скорбью.
— Соня, нет.
— Что — нет? — не оборачиваясь, спросила она.
— Я знаю этот взгляд. Твой взгляд неудержимой охотницы. Ты сейчас будешь сидеть шесть часов, высчитывая траекторию, а потом, когда стемнеет, совершишь невозможное. Я уже слишком стар для такой охоты. Мне вчера приснилось, что я — камень. Это был хороший сон.
— Ты не камень, Эван. Ты — рысь. Выносливый хищник, способный за сутки преодолевать до тридцати километров! — пафосно воскликнула Соня, цитируя табличку, висящую на их вольере. Ту самую, где мелким шрифтом было написано о том, какие они замечательные животные.
— Тридцать километров? — Эван приоткрыл один глаз. — Зачем? У нас тут от коряги до поилки — двадцать метров. Туда и обратно — сорок. Это мой личный марафон. И он меня полностью устраивает.
— Вот! — Соня резко развернулась. — Устраивает! Это самое плохое слово!
Эван отвернулся. Он любил Соню. Невозможно было не любить это вечно движущееся, искрящееся энергией создание. Но её энтузиазм иногда утомлял его сильнее, чем тридцать километров, которые он действительно когда-то мог пробежать.
День шел своим чередом. Посетители зоопарка, взрослые и дети, вооруженные смартфонами, проходили мимо вольера рысей. Большинство из них видели лишь красивый, спокойный пейзаж, на котором спокойно спят две рыси.
— Папа, смотри, кошки спят! — закричал упитанный мальчик, тыкая пальцем в сторону Эвана.
— Это не кошки, а рыси, — устало поправил сына папа. — Видишь, какие у них кисточки на ушах и лапы большие, чтобы по снегу могли ходить?
Эван в такие моменты чувствовал себя истуканом. Он замирал в позе сфинкса, позволяя людям себя сфотографировать. А Соня в присутствии людей превращалась в другую рысь. Она отходила в самый дальний угол вольера, ложилась на бок и принимала позу «умирающей лилии». Её глаза были полузакрыты, дыхание едва заметно. Она казалась воплощением кротости и смирения.
— Ах, какая спокойная, какая ласковая кошечка! — умилялись посетители.
Но Эван знал правду. В тот момент, когда последний посетитель скрывался за поворотом дорожки, Соня превращалась из лилии в торпеду. Она носилась по вольеру, проверяя каждый угол, каждую щель, обновляя в памяти трехмерную карту местности. Это была её утренняя и вечерняя рутина.
— Ты ведешь себя так, только когда никто на тебя не смотрит, — проворчал как-то Эван.
— Это называется тактическая скрытность, — фыркнула Соня, принюхиваясь к свежему следу бродячей кошки, недавно прошедшей вдоль сетки их вольера. — Нельзя показывать врагу свои истинные возможности.
— Врагу? — Эван приподнял бровь. — Это ты о тех, кто приносит нам свежее мясо и чинит крышу?
— О них в том числе, — многозначительно ответила Соня. — Вдруг однажды они решат, что мы слишком ручные, и перестанут нас бояться? Уважение, Эван, держится на страхе.
— У нас в вольере нет страха, Соня. Есть скука, которую ты пытаешься замаскировать под эпическую сагу.
Соня обиженно дернула хвостом и ушла в кусты. Эван вздохнул и закрыл глаза. Он знал: Соня не обиделась. Она ушла строить авантюрные планы.
Продолжение следует…