Именно в такой зимний день в вольере напротив павильона «Хищные звери», со стороны бассейна белого медведя, появились новые жильцы. Пара гималайских моналов. Самца звали Генрих. Не официально, конечно — в документах он значился как «Самец гималайского монала, 2024 г. р.». Но смотрительница Тамара Ивановна, женщина с огромным опытом работы в зоопарке, взглянув на него, без колебаний произнесла:
— Да это же Генрих! Настоящий аристократ!
И действительно, Генрих был необычайно красив. Его оперение переливалось всеми оттенками зеленого, медного и фиолетового, словно кто-то расплавил разноцветные драгоценные камни и вылил их на птицу. На голове красовался изящный хохолок, напоминающий корону. Каждое его движение было исполнено достоинства и грации.
Генрих медленно прошелся по свежей подстилке из сена, кинул высокомерный взгляд на пролетавшего мимо воробья и издал мягкий, мелодичный звук, что-то среднее между воркованием и щелканьем.
— Что смотришь? — сказал он своей спутнице. — Привыкай, моя дорогая. Это наш новый дом.
Самку звали Грета. Она была меньше размером и скромнее окраской — буро-серое оперение делало её практически невидимой на фоне земли и камней.
Грета нервно перебирала лапками, озираясь по сторонам.
— Генрих, дорогой, мне страшно. Здесь все чужое. И холодно. А ещё эта медведица напротив… она такая большая!
— Белая медведица, моя милая, — снисходительно пояснил Генрих, — находится за двойным стеклом и толстой стеной. Она нас не достанет.
Он важно расправил перья.
— А если говорить про холод, то смею тебе напомнить, дорогая, что мы — гималайские моналы! Мы рождены для холода! Наши предки жили на высоте пять тысяч метров, у самых снегов Эвереста! А это… — он презрительно клюнул снежинку, упавшую с крыши вольера, — это легкая прохлада.
— Но в Московском зоопарке было теплее, — пробормотала Грета, съеживаясь.
— Мы с тобой переехали в Санкт-Петербург, — фыркнул Генрих. — В культурную столицу всей России. И теперь мы её украшение. Взгляни на себя! Ты здесь стала ещё прекраснее!
Грета неуверенно посмотрела на свое отражение в поилке с водой. Там она увидела всё ту же самую буро-серую, неприметную птицу. Но Генрих говорил с такой убедительностью, что ей на мгновение показалось — может, и правда в её скромном наряде есть какое-то изящество?
Вольер гималайских моналов был устроен специально для них: каменистый выступ, имитирующий скалу, несколько низкорослых хвойных кустарников, специально привезенные, пока что спящие, рододендроны в кадках и просторная площадка для выгула. От соседей их отделяла прочная сетка.
Слева, в огромном вольере с искусственным водоемом, жила белая медведица по имени Хаарчаана, чьё имя с якутского языка переводится как «Снежинка». Она была символом Ленинградского зоопарка и местной знаменитостью. Хаарчаана обладала философским складом ума и медвежьим терпением. Большую часть дня белая медведица плавала в своем бассейне или размышляла о вечном, лежа на берегу.
Справа же, в скромном домике за сеткой, обитал пестрый дятел. Он был не просто дятлом, а дятлом-ветеринаром. Неофициальным, конечно, а самоназначенным. Дятел считал своим долгом непременно проверять всех новоприбывших на предмет здоровья, бодрости духа и соответствия высоким стандартам Ленинградского зоопарка.
Увидев своих новых соседей, дятел немедленно подлетел к ним поближе и принялся стучать клювом по дереву.
— Тук-тук! Внимание! — отбарабанил дятел. — Начинается проверка. Кто здесь?
Генрих, который в этот момент демонстрировал Грете свою королевскую походку, остановился и раздраженно повернул голову.
— С кем имею честь? — холодно спросил он, вглядываясь в маленькую пеструю птичку.
— Я санитар леса и прилегающих территорий! — представился дятел. — Осматриваю перышки, слушаю дыхание, проверяю аппетит. У вас документы есть? Справка о карантине?
— Мы, сударь, уже прошли все необходимые процедуры!
Генрих был оскорблен до глубины души.
— Мы — представители благородного семейства фазановых! Наши предки гуляли по склонам, где не ступала нога человека! Мы не нуждаемся в осмотре какого-то… пернатого бюрократа!
Но дятел на них не обиделся. Он видел и не таких гордецов.
— Тук-тук. Понятно. А что с адаптацией? У вас, вероятно, климат поменялся, — он окинул взглядом вольер моналов. — Сейчас здесь высота приблизительно пятнадцать метров над уровнем моря. Может быть, у вас голова кружится?
Грета робко пропищала:
— У меня вчера немного кружилась…
— Молчи, дорогая! — оборвал ее Генрих. — У нас все в идеальном порядке. Прошу вас оставить нас в покое.
— Как знаете, — невозмутимо постучал дятел. — Но если что, я тут рядом. Тук-тук-тук.
И он улетел вглубь своего вольера.
— Невежа, — процедил Генрих, когда дятел скрылся из виду. — Никакого уважения к аристократии.
— А мне он показался милым, — сказала Грета. — Заботливый такой.
В это время с другой стороны раздался низкий, густой голос, похожий на отдаленный раскат грома:
— Не обращайте внимания. Он ко всем так пристает. Дятел добряк, но зануда.
Это говорила Хаарчаана. Большая белая медведица лежала на самой кромке бассейна, свесив одну лапу в воду, и наблюдала за новыми соседями через двойное стекло.
— О! Белая медведица! Вот это достойный собеседник! — воскликнул Генрих, мгновенно меняя тон. — Здравствуйте, уважаемая… э-э-э…
— Хаарчаана. Можно просто Снежинка.
— Очень приятно, Хаарчаана. Я — Генрих. Гималайский монал. Это моя супруга, Грета. Мы прибыли из Москвы, чтобы украсить собой ваше… э-э-э… сообщество.
— Украшайте, — буркнула медведица. — Только тише. Я днем сплю. Вернее, размышляю. А шум мне мешает.
— Будьте уверены, мы — сама тишина и благопристойность, — заверил её Генрих.
Хаарчаана что-то пробормотала в ответ и закрыла глаза.
Первые дни на новом месте прошли в относительном спокойствии. Генрих осваивал территорию, составлял маршруты ежедневных прогулок и пытался приучить Грету к мысли о её исключительности. С посетителями он вел себя как настоящая звезда: подходил к самому стеклу, медленно поворачивался, демонстрируя свои переливающиеся бока, и издавал гордые звуки. Дети были в восторге, а взрослые снимали его на телефоны.
Генрих расцвел от своего успеха.
— Видишь, моя дорогая? Они пришли посмотреть на нас. На наше блестящее великолепие. Ты должна выйти вперед, поклониться посетителям…
— Я лучше посижу тут, на камушке, — робко говорила Грета. — Я же буро-серая. Меня не видно.
— Не видно?! — возмущался Генрих. — Ты — изящное дополнение к моей ослепительной внешности! Ты — скромная рамка для настоящего умопомрачительного шедевра! Без тебя я бы выглядел… менее прекрасно и ослепительно!
Грета вздыхала и нехотя делала пару шагов вперед. Её действительно почти не замечали на фоне камней. Все внимание доставалось блистательному Генриху.
Но однажды случилось непредвиденное. В зоопарк на экскурсию пришла группа детей из детского сада. Шумная и крикливая орава ребят в ярких комбинезонах облепила стекло вольера моналов.
— Птица! Смотрите, какая птица! — кричали дети, тыкая пальцами в Генриха. — Она такая же красивая, как павлин!
Хохолок Генриха резко взлетел вверх. Его сравнили с павлином, с этим крикливым франтом, который только и умеет, что раскрывать свой хвост?! Он — гималайский монал, потомок высокогорных аристократов! Это было неслыханное оскорбление!
— Я не павлин! — хотел крикнуть он. — Я — монал! Гималайский монал!
Но из его горла вырвался лишь резкий и н��лепый клекот. Дети засмеялись ещё громче. А один мальчуган, самый шумный, прижал нос к стеклу и закричал:
— Ты павлин без хвоста! Где ты свой хвост потерял?
Для Генриха это стало ещё большим ударом. Весь его лоск, вся надменность мгновенно испарились. Хохолок от возмущения встал дыбом. Он отскочил от стекла, споткнулся о камень и шлепнулся в неглубокую кормушку с зерном. Раздался оглушительный хохот.
Грета, сидевшая в тени, встрепенулась. Она видела унижение своего гордого супруга и не могла оставить это безнаказанным. Не задумываясь, Грета тут же выпорхнула из своего укрытия и встала между Генрихом и стеклом. Она не кричала и не нападала на неразумного человеческого детеныша.
Она просто распушила свои буро-серые перья, сделала пару резких шагов вперед и в упор уставилась на обидчика своими темными, блестящими глазами-бусинками. В ее скромной фигурке внезапно проступила такая суровая, материнская решимость, что мальчик невольно отпрянул от стекла. Смех стих.
— Фу, какая злая птичка, — пробормотал кто-то.
Воспитательница поспешила увести группу детей от вольера. Генрих, весь в зерне, с поникшим хохолком, сидел в кормушке и не двигался. Грета подошла к нему и осторожно клюнула его в бок.
— Генрих, дорогой. Они ушли.
— Меня унизили, — прошептал Генрих. — Меня сравнили с павлином.
— Но ты же знаешь, кто ты, — тихо сказала Грета. — Ты — гималайский монал. Ты можешь жить там, где павлину и минуты не продержаться. Зачем тебе их глупые слова? Это дети. Они ещё маленькие и многого не понимают.
— Но хвост… — жалобно сказал Генрих. — У меня и правда нет такого хвоста…
В этот момент раздалось знакомое постукивание. На дереве рядом с сеткой сидел дятел.
— Тук-тук. Я видел произошедший инцидент. С детьми тяжело. Они не знают, что павлины — это тропические неженки, а вы — горные спартанцы. Дети видят только то, что блестит, а истинная ценность часто скрыта от глаз.
Он посмотрел на Грету.
— Вот она молодец. Встала горой за своего супруга. Настоящая боевая подруга.
Генрих поднял голову. Он посмотрел на Грету, которая снова съежилась и казалась обычной серой птичкой. А потом посмотрел на свое отражение — переливающееся, яркое, но такое уязвимое.
— Спасибо, Грета, — тихо сказал он. И впервые в его голосе не было высокомерия, только искренняя благодарность.
— Пустяки, — смутилась Грета.
Дятел склонил голову набок.
— Тук-тук. А вы знаете, что сейчас самое лучшее время вас рассматривать? Зимой вы становитесь ещё красивее. Особенно вы, Генрих. Перо становится гуще, а цвета ярче, — сказал дятел. — И хохолок… Хохолок у вас первоклассный. Королевский. Никакому павлину такой хохолок даже не снился.
И, отбарабанив своё прощальное «тук-тук», дятел снова улетел вглубь своего вольера.
С соседнего вольера Хаарчаана тихо захрипела — это было медвежье подобие смеха.
— Хороший дятел. Правду говорит. Я тут давно живу. Видела и павлинов, и фазанов. Вы — особенные. Спокойные. Не кричите по утрам.
Генрих медленно выбрался из кормушки, отряхнулся. Его хохолок снова гордо взметнулся вверх.
— Спасибо, Хаарчаана. Вы… вы все очень добры ко мне.
— К нам, — поправила Генриха Грета и мягко ткнулась клювом в его бок.
Продолжение следует…