Частенько эти посиделки затягивались допоздна, и возвращаться с Васьки к себе в общагу, на Выборгскую сторону, не имело никакого смысла. Парни, без каких бы там ни было напрягов, находили мне свободную койку, и я ночевал у них.
В одну из таких ночевок я попал в комнату, где на второй свободной кровати временно (на одну-две ночи) «прописали» мужчину, по возрасту заметно старше нас. Он тоже когда-то заканчивал Горный и жил в этой же общаге. А в эти дни оказался в Питере проездом. Время — как раз перед какими-то праздниками, свободных мест в гостиницах, естественно, нет. Ну, он и решил наведаться в проверенное местечко, знакомое ему ещё со студенческих времен. И не ошибся. Койко-место ему в старой доброй
Ночь длинная, уснули мы не сразу и, пока лежали, курили, стряхивая пепел в пустые консервные банки из-под кильки в томате, стоявшие у каждого на прикроватной тумбочке, само собой, не молчали, переговаривались о том, о сем: кто откуда, какого рода-племени и как в эту ночь оказался на Шкиперской. Мужчина и рассказал такую историю.
…До того, как Литва в 1940 году стала советской, его отец был одним из министров в литовском правительстве. Если я правильно запомнил, возглавлял Министерство культуры. Или образования. В общем, что-то такое, явно связанное с социалкой. В любом случае не стратегически важное ведомство типа Министерств обороны, национальной безопасности, внутренних или иностранных дел. Но, несмотря на это, через какое-то весьма непродолжительное время после установления в Литве советской власти, отца этого мужчины арестовали.
А ещё через пару-тройку месяцев его самого, вместе с мамой, старшим братишкой и иными такими же, подлежащими высылке с территории советской Литвы, людьми погрузили в эшелон и отправили на восток. По итогу они втроем оказались на севере Красноярского края.
Тяжело было. Нерпичий жир ели. Для тех, кто мало-мальски знаком с советской Арктикой, это обстоятельство говорит об очень многом. Специфическое блюдо этот самый нерпичий жир. Крайне непривычная для не титульного населения еда, которую, пока не познакомишься с ней поближе и не пообвыкнешься малость, можно есть, только зажав нос деревянной прищепкой со стальной упругой пружиной и не глядя в сторону того, что в данный момент подносишь ко рту.
В общем, тяжело было. Но ровно настолько же тяжело, как было тяжело и жившим с ними рядом людям. Неважно — местное это было население или такие же, как и они сами, ссыльно-переселенцы.
Но, несмотря на все тяготы и лишения военных и первых послевоенных лет, они, все трое, выжили. Подошло время, они с братом пошли в школу. Успешно закончили её, поступили в институты. Стали дипломированными специалистами.
На тот момент, когда я познакомился с этим мужчиной, он уже был заместителем начальника Горноспасательной службы Норильского комбината. А это, между нами, девочками, не какие-то там «хухры-мухры» — полковничья должность, между прочим!
Ближе к концу 50-х, как только были сняты налагавшиеся на спецпереселенцев ограничения на передвижение по территории Союза, оба брата, вместе с мамой, съездили в Каунас. Была у них надежда отыскать хоть кого-то из своих родственников, так как на письма, которые они посылали в Литву после освобождения республики советскими войсками, никто не отвечал. Но увы…
Их надеждам не суждено было оправдаться. Никого из родных, которые не попали под разряд высылаемых из республики и тогда в 1940 году остались в Литве, они не нашли. Никого. Совершенно никого не нашли. Их всех (всех-всех!) уничтожили немцы. Всех. До единого.
И под конец своего рассказа этот мужчина… как бы подытожил:
— Никто не знает, где найдет, где потеряет. Нам, когда ехали в теплушках на восток, и позже, по прибытию на место… Господи! И куда мы попали?! Здесь же деревья — ниже колена! Нам тогда казалось, что все, наступил крах всего и вся. Привезли куда-то… В совершенно незнакомые места. Где так холодно! И… Никого из родных рядом.
А вот поди ж ты. Выжили! Все трое. Конечно, выжили в том числе и благодаря поддержке и практическим советам местных: что кушать, как одеваться, чем топить, как сохранить тепло в жилище… Но все трое выжили. Мы с братом закончили школу. Получили (оба — и я, и брат) высшее образование. Занимаем довольно высокие должности в советской административной иерархии… А те, кто остались в родных местах… Как косой война по ним прошлась. Никто не уцелел.
Поэтому, кто его знает, как оценивать ту же самую высылку. Зло это или… Не самое большое зло из того, с чем приходилось сталкиваться людям в то время.