Британский премьер Уинстон Черчилль, выступая в Палате общин, однажды произнес слова, ставшие беспрецедентными для лидера воюющей державы:
«Мы имеем перед собой очень опытного и искусного противника… великого полководца».
Однако судьба этого «великого полководца» завершилась не триумфальным маршем и даже не почетной капитуляцией, а тихой расправой в глубоком тылу, организованной его собственным правительством.
Эрвин Роммель был продуктом старой прусской военной школы, перенесенной в реалии новой мобильной войны. Его путь к вершине начался в Первую мировую, где он заслужил высший орден Pour le Mérite. Но настоящую славу принесла Вторая мировая.
Сначала — сокрушительный прорыв во Франции в 1940-м, а затем — эпическая кампания в Северной Африке. Командуя корпусом «Африка», Роммель превратил войну в песках в шахматную партию на огромных скоростях. Имея хронический дефицит топлива, запчастей и подкреплений, он наносил удары там, где их меньше всего ждали. Его тактическое чутье было настолько острым, что солдаты верили: Роммель чувствует поле боя кожей.
Важно понимать идеологический портрет маршала. В отличие от многих в окружении фюрера, Роммель никогда не был членом НСДАП. Он воплощал образ «чистого воина», чья верность принадлежала Германии, а не идеологии расового превосходства. Именно это сделало его идеальной фигурой для пропаганды Йозефа Геббельса. Гитлеру нужен был народный герой, выходец из семьи учителей, а не спесивый аристократ из прусского генштаба. Роммель стал лицом режима, сам того не осознавая, пока война не обнажила истинный оскал национал-социализма.
Перелом в сознании Роммеля произошел на фоне поражений в Тунисе и последующего назначения во Францию для инспекции «Атлантического вала». Столкнувшись с реальностью — стратегической некомпетентностью Гитлера и жестокостью СС на оккупированных территориях, — маршал перестал быть слепым исполнителем. Он открыто заявлял Гитлеру: «Мой фюрер, война проиграна. Нужно искать политический выход». Для диктатора, жившего в мире иллюзий о «чудо-оружии», такие слова были равносильны предательству.
В это время в недрах вермахта и абвера уже зрел заговор. Группа офицеров во главе с Клаусом фон Штауффенбергом понимала: чтобы спасти Германию от полного уничтожения, Гитлер должен умереть. Заговорщикам нужно было знамя — человек, за которым пойдет армия и которого примет народ после переворота. Роммель был идеальным кандидатом.
Прямых доказательств того, что маршал одобрял убийство Гитлера, нет. Как истинный солдат, он, скорее всего, предпочитал арест и суд над диктатором. Однако он знал о существовании подполья и не донес на него, что в системе Третьего рейха само по себе являлось смертным приговором.
Судьба Роммеля решилась за три дня до знаменитого покушения в «Волчьем логове». 17 июля 1944 года его штабной автомобиль «Хорьх», двигавшийся по шоссе в Нормандии, был атакован парой британских «Спитфайров». Водитель погиб, машина врезалась в дерево, а Роммель вылетел на дорогу, получив тяжелейшие травмы: множественные переломы костей черепа, осколочное ранение левого глаза и сильнейшее сотрясение мозга.
Пока «Лис пустыни» находился в коме, а затем в госпитале, 20 июля полковник Штауффенберг привел в действие взрывное устройство под столом Гитлера. Фюрер выжил, и машина террора заработала на полную мощность.
Следствие гестапо шло быстро и беспощадно. В пыточных камерах начали всплывать имена. Один из заговорщиков, подполковник Цезарь фон Хофакер, под пытками произнес:
К октябрю Роммель вернулся домой в городок Херлинген для реабилитации. Он был еще слаб, но уже понимал, что за ним следят. 14 октября 1944 года к его дому подъехал темный автомобиль. Из него вышли двое: главный адъютант Гитлера генерал Вильгельм Бургдорф и генерал Эрнст Майзель. Разговор был коротким и происходил за закрытыми дверями кабинета.
Генералы привезли ультиматум от фюрера. Вариантов было два. Первый — открытый суд в Народной судебной палате по обвинению в государственной измене. Это означало бы позор на всю страну, пытки и неизбежную мучительную казнь на рояльной струне, а также репрессии против его жены Люсии и сына Манфреда. Второй — самоубийство. В этом случае режим обещал сохранить тайну, объявить о смерти от ран, организовать государственные похороны и не трогать семью.
Роммель выбрал второй вариант не из страха за себя, а из желания защитить близких. Он надел свой старый африканский френч, взял маршальский жезл и сел в машину к генералам. Прощаясь с сыном, он сказал:
— Через пятнадцать минут я буду мертв.
Машина отъехала от дома на пару километров и остановилась у лесной опушки. Генералы вышли, оставив Роммеля в салоне. Через пять минут Бургдорф вернулся — маршал был мертв.
Пропагандистская машина отработала безупречно. По всей Германии разлетелась весть:
«Великий фельдмаршал Роммель скончался от тяжелых ран, полученных на фронте».
Гитлер прислал роскошный венок, а в официальных некрологах писали о «невосполнимой утрате для нации». Народ искренне скорбел, не подозревая, что их герой был убит по приказу того, кто стоял у его гроба. Истина оставалась скрытой под слоями официальной лжи вплоть до самого конца войны.
Ирония судьбы заключалась в том, что самый бронированный и защищенный военачальник Рейха оказался абсолютно уязвим перед лицом государственной машины. Ведь по иронии судьбы «Лиса пустыни» погубила не пуля врага, а крошечная ампула с цианистым калием, предложенная ему собственным фюрером.