На картинах качели редко бывают простой деталью пейзажа. Они сразу приносят движение. Даже если сидящий на них человек замер, зритель всё равно понимает: сейчас верёвки натянутся, доска качнётся, фигура уйдёт вперёд и вернётся обратно. В неподвижном холсте появляется ритм. А вместе с ним ещё кое-что: ощущение краткой свободы, когда земля на несколько секунд перестаёт быть обязательной.
Художники пользовались этим свойством качелей очень по-разному. Иногда превращали их во флирт, иногда в деревенское развлечение, иногда ловили с их помощью солнечный свет. А в XX веке обнаружили, что качели вообще могут быть почти готовой формулой движения.
Самые знаменитые качели мировой живописи принадлежат
Здесь всё находится в движении. Розовое платье взлетает облаком, башмачок уже отправился в самостоятельный полёт, ветви и цветы будто участвуют в общей круговерти. Даже сад выглядит не местом с деревьями и дорожками, а огромной зелёной декорацией, которая решила помочь свиданию.
Качели Фрагонара работают почти идеально: приближают и удаляют героиню одновременно. Она то оказывается рядом с возлюбленным, то ускользает. Ничего серьёзного вроде бы не происходит, но вся картина построена на рискованной игре с расстоянием. Влюблённые здесь не сидят чинно на скамейке, что сильно упростило бы задачу и им, и художнику. Их отношения существуют буквально в состоянии раскачивания.
Даже потерянная туфелька оказывается к месту. Мир рококо вообще не особенно любил тяжесть. Ему нравились облака, ленты, складки шёлка, случайные жесты, парящие амуры. Качели вписались в эту систему без малейшего сопротивления. На несколько секунд женщина действительно освобождается от земли, а вместе с ней и от приличествующей взрослому человеку неподвижности.
Через десяток лет Франсиско Гойя написал собственные «Качели», и настроение заметно изменилось. Полотно 1779 года создавалось как картон для шпалеры во дворце Эль-Пардо. Перед нами загородная прогулка: женщины, нарядные дети, собака, деревья, дальний пейзаж. Музей Прадо замечает, что за внешне безмятежной сценой угадывается ещё один сюжет: встреча кормилиц с их поклонниками. То есть флирт никуда не исчез. Просто стал тише.
У Фрагонара зрителя словно втягивают в заговор. У Гойи всё происходит среди бела дня, почти по-семейному. Женщина на качелях спокойно держится за верёвки, рядом дети, никто не теряет туфель. Однако сама конструкция снова создаёт удобный повод для общения. Пока один человек качается, другие смотрят, толкают, ждут своей очереди, разговаривают. Качели собирают вокруг себя маленькое общество.
Это вообще любопытная особенность старых картин. Современному человеку качели легко представить пустыми: во дворе, парке, на детской площадке. В живописи XVIII−XIX веков они гораздо чаще становятся событием. Их устанавливают на празднике, к ним приходят компанией, около них знакомятся, шутят, ухаживают.
В России этот сюжет получил совсем другую интонацию у Николая Ярошенко. Его картина «На качелях» написана в 1888 году в Калужской губернии. Русский музей определяет сцену как эпизод народного гулянья: солдат ухаживает за сидящей рядом девушкой, а она невозмутимо грызёт семечки и поглядывает на него с лукавством.
После изысканного сада Фрагонара перемена почти комическая. Никаких амуров в кустах. Никакого атласного башмачка, отправленного в полёт ради истории искусства. Есть солдатские сапоги, яркий платок, деревянная конструкция сельских качелей и девушка, которую кавалер явно старается впечатлить сильнее, чем ей требуется. И всё же сюжет удивительно похож.
Качели снова становятся местом ухаживания. Только социальная среда изменилась, и вместе с ней поменялся язык жестов. Солдат придвинулся к девушке, разговаривает горячо, почти нависает над ней. Она гораздо спокойнее. Семечки здесь, пожалуй, работают лучше любого веера из светского портрета: занятие нехитрое, но позволяет выдерживать паузу и не слишком торопиться с ответом.
Ярошенко прекрасно использует и сам наклон качелей. Русский музей обращает внимание на диагональную композицию, передающую скорость движения. Фигуры не просто сидят рядом: они взлетают вместе с массивной площадкой. Отсюда странное сочетание бытовой достоверности и почти головокружительного ощущения высоты.
А вот у Ренуара качели неожиданно почти перестают качаться. В его «Качелях» 1876 года молодая женщина стоит на доске и держится за верёвку. Перед ней мужчина, рядом маленькая девочка, чуть дальше ещё один собеседник.
Музей Орсе пишет, что сцена воспринимается почти как случайно подсмотренный разговор. Картина создавалась в то же лето, что и «Бал в Мулен де ла Галетт», и художника особенно занимали пятна солнечного света, пробивающегося сквозь листву. Получается забавный парадокс: картина называется «Качели», но главное движение происходит не в качелях. Двигается свет: он дробится на платье, земле, мужском пиджаке, вспыхивает маленькими бледными пятнами и тут же исчезает в тени.
Современников эта манера раздражала: на выставке импрессионистов 1877 года необычные световые пятна вызвали у критиков нарекания. Сегодня трудно понять, что именно могло казаться столь неправильным. Мы слишком хорошо знаем этот эффект летнего сада, когда листья превращают обычный солнечный день в бесконечное мерцание.
Для Ренуара качели становятся почти предлогом остановить людей под деревьями. Женщина могла бы стоять у ствола или возле садового стула, однако тогда исчезла бы эта лёгкая неустойчивость. Она вроде бы участвует в разговоре, но находится на доске, которая в любую секунду может уйти из-под ног. Оттого вся сцена сохраняет ощущение случайности: несколько человек встретились, остановились, через минуту разойдутся.
В русской живописи начала XX века Николай Ульянов посмотрел на качели уже совсем иначе. Его «Качели» 1920 года из собрания Третьяковской галереи выросли из замысла, появившегося у художника ещё в начале 1910-х. Саму тему он повторял неоднократно. Третьяковская галерея приводит замечательное определение персонажей картины: «наивные деревенские воздухоплаватели». Художника занимали прежде всего динамика линий и цветовых пятен. И тут качели наконец отрываются от бытового рассказа.
У Ярошенко хочется рассматривать солдата и девушку. У Ренуара интересно угадывать разговор. У Фрагонара невозможно не заметить любовную интригу. У Ульянова люди сами становятся частью движения. Доска взлетает, юбки распахиваются, земля уходит куда-то вниз. Пейзаж словно виден глазами того, кто сам оказался на соседних качелях. Это уже почти опыт полёта.
Конечно, человек на качелях никуда не улетает. В этом и заключена их простая механика: сколько ни разгоняйся, движение неизбежно возвращает тебя назад. Но глаз получает несколько мгновений, когда привычная вертикаль мира нарушена. Земля оказывается то ближе, то дальше, горизонт меняет положение, тело теряет обычную устойчивость. Для живописца такой мотив чрезвычайно удобен. Качели позволяют показать скорость без бегущего человека, высоту без горы, полёт без птицы. Достаточно двух верёвок и доски.
А ещё они странным образом меняют возраст людей. Ребёнок на качелях выглядит совершенно естественно. Взрослый сразу становится чуть менее взрослым. Ему приходится крепче держаться, поднимать ноги, смеяться, иногда бояться, просить раскачать сильнее. На несколько минут исчезают степенность и правильная осанка.
Художники это заметили давно. Поэтому история качелей в живописи получилась гораздо шире истории обычной забавы. У Фрагонара они превратились в рискованный любовный аттракцион. У Гойи стали частью загородной жизни и поводом для встречи. У Ярошенко вошли в шум народного праздника. Ренуар почти остановил их ради света, а Ульянов разогнал настолько, что деревенская забава приблизилась к чистой игре формы и движения.
Сам предмет за два века почти не изменился. Верёвки, перекладина, сиденье, несколько метров свободного пространства… Менялось другое: то, что художники видели в момент короткого взлёта.
Наверное, поэтому качели так хорошо чувствуют себя на картинах. Они предлагают живописи то, чего у неё по определению нет — движение во времени. Полотно остаётся неподвижным, а зритель всё равно знает, что будет через секунду: фигура достигнет верхней точки, на мгновение зависнет и полетит обратно.
И, возможно, именно эта доля секунды художников интересует больше всего. Человек ещё связан с землёй, но уже почти убедил себя, что умеет летать.