Стоит заметить, что с воцарением Павла в светской жизни столицы, равно как и в других сферах, произошли заметные изменения, если сравнивать с временами царствования Екатерины II. Вот что пишет в своих воспоминаниях французская художница Виже-Лебрен, жившая в те годы в Петербурге:
Что же касается привлекательности общества, Петербург заставлял забывать самые смелые мечтания. В свете встречалось столько французов, что можно было представить себя в Париже. Я вновь увиделась там с герцогом Ришелье и графом Ланжероном; правда, они не проживали в столице постоянно, поскольку один был губернатором Одессы, а другой — всегда в дороге и на военных смотрах. Мне встречалось также множество других наших соотечественников. Например, я завязала знакомство с любезнейшей и добрейшей графиней Дюкре де Вильнев… В связи с этим мне вспомнилось, как однажды, когда я направлялась к ней на обед, со мной приключилось происшествие, не редкое для России, но, тем не менее, чрезвычайно меня испугавшее. Господин Дюкре де Вильнев приехал за мной на санях; было так холодно, что по дороге я совершенно отморозила себе лоб. «Как я буду теперь думать! Как буду рисовать!» — закричала я в ужасе. Господин Дюкре поспешил завести меня в какую-то лавку, где растер мне лоб снегом, и это средство, употребляемое в подобных случаях всеми русскими, тут же устранило причину моего отчаяния.
Реклама
Можно вспомнить, что похожий случай описывает в своем романе «Учитель фехтования» Александр Дюма; вполне возможно, что создатель «Трех мушкетеров» просто-напросто пересказал историю, описанную Виже-Лебрен.
«В Петербурге, как и в Москве, множество вельмож, обладая громадными богатствами, наслаждаются тем, что позволяют себе держать открытый стол, так что известный или представленный к ним в дом иностранец не имеет ни малейшей нужды посещать трактиры; всюду ему готов и обед, и ужин, и затруднение представляется лишь в выборе — к кому идти, — пишет Виже-Лебрен. — Я помню, как в последнее время моего пребывания в Петербурге, обер-шталмейстер Нарышкин постоянно держал открытый стол человек на 25 или 30, собственно для иностранцев, которые ему были представляемы. Я всеми силами старалась избавиться от частых обедов в гостях; занятия живописью и потребность послеобеденного отдыха были для меня единственными оправданиями при моих отказах; а то русские очень любят, когда к ним ездят на обеды. Такое гостеприимство существует и внутри России, куда нынешнее просвещение не успело еще проникнуть».
Реклама
Почему же француженка отказывалась от приглашений на званые обеды? Она пишет:
Обеды и потому еще не нравились мне, что обыкновенно бывали весьма многолюдны, и к тому по великолепию своему представляли какие-то пиршества; большая часть вельмож имела отличных поваров-французов; кушанья самые изысканные. За четверть часа до обеда слуга ставит поднос с ликерами всех сортов и к ним кусочки хлеба с маслом. После обеда ликеров уже не пьют, а подают превосходную малагу.
Впрочем, французская живость и общительность брали верх, и если художница и пропускала иногда обеды, зато с большим удовольствием выезжала в свет вечером. По ее собственным словам, она не только посещала балы, концерты и спектакли, но и веселилась на ежедневных собраниях в частных домах, где находила «утонченность и приятность лучшего французского общества», и всюду ее принимали самым любезным образом.
Как тут не вспомнить строки из «Евгения Онегина», в которых поэт описывал повседневную жизнь петербургского светского повесы:
Что? Приглашенья? В самом деле,
Три дома на вечер зовут:
Там будет бал, там детский праздник.
Куда ж поскачет мой проказник?
С кого начнет он? Все равно:
Везде поспеть немудрено.
C воцарением на престоле сына Екатерины, Павла, ситуация заметно изменилась. Читаем записки
В эпоху кончины Екатерины и вступления на престол Павла Петербург был, несомненно, одной из красивейших столиц в Европе… Как по внешнему великолепию, так и по внутренней роскоши и изяществу вкуса ничто не могло сравниться с Петербургом в 1796 году: таково было, по крайней мере, мнение всех знаменитых иностранцев, посещавших в то время Россию и которые проводили там многие месяцы, очарованные веселостью, радушием, гостеприимством и общительностью, которые Екатерина с особенным умением проявляла во всей империи. Внезапная перемена, произошедшая с внешней стороны в этой столице в течение нескольких дней, просто невероятна. Так как полицейские мероприятия должны были исполняться со всевозможной поспешностью, то метаморфоза совершилась чрезвычайно быстро и Петербург перестал быть похожим на современную столицу, приняв скучный вид маленького немецкого города за два или за три столетия тому назад. К несчастью, перемена эта не ограничилась одной внешней стороной города: не только экипажи, платья, шляпы, сапоги и прическа подчинены были регламенту, самый дух жителей был подвержен угнетению. Это проявление деспотизма, выразившееся в самых повседневных, банальных обстоятельствах, сделалось особенно тягостным ввиду того, что оно явилось продолжением эпохи сравнительно широкой личной свободы.
Реклама
Как же именно реформы Павла повлияли на светскую жизнь Петербурга? Вот что пишет аббат:
В продолжение шести месяцев моего пребывания в С.-Петербурге при дворе не было ни одного бала, ни одного празднества или торжественного раута, ни одного собрания; тем не менее немногие дворы обладают таким обществом, как будто нарочно созданным для удовольствий и радостей жизни. Не говоря уже об императрице, супруги великих князей Александра и Константина очень интересны, обладают прелестными лицами и отличаются любезностью, которая не поддается описанию…
Государь не любит ни балов, ни пышных развлечений; поэтому вельможи и частные лица позволяют себе их очень редко. На Масленице один француз, очень нуждавшийся в деньгах, намереваясь добыть их, объявил, что ему было разрешено устраивать праздник и бал дважды в неделю… Офицерам гарнизона было запрещено появляться там; император велел объявить, что танцы несовместимы с военными упражнениями. Расходы этого француза намного превысили его сбор, и он был посажен в тюрьму на хлеб и воду до уплаты своего долга.Реклама
Не следует расценивать его тюремное заключение как проявление вопиющей деспотии русских властей; в той же цивилизованной Англии несостоятельных должников помещали в обычную тюрьму.
Жоржель пишет:
Вечерние визиты в Петербурге начинаются только в восемь часов, после спектакля. Они продолжаются до одиннадцати или двенадцати часов, когда садятся за ужин. Любители театра могут по своему выбору бывать в спектаклях французских, немецких и русских.
Кавалер де Брей, член баварской депутации Мальтийского ордена, пишет, что само слово «клуб» было сочтено подозрительным и поэтому отменено, а «Музыкальный клуб» был переименован в Музыкально-танцевальное собрание; был запрещен
«Тем не менее, — отмечает баварец, — склонность публики к удовольствиям сделала то, что эти балы все еще были блестящими в началу зимы. Тогда император запретил всем военным там танцевать (?). Равным образом всем военным запрещено играть в любительских спектаклях… Император спрашивал от времени до времени, забавляются ли в Петербурге. Ему отвечали, что все очень спокойно».
Жоржель упоминает про театры и спектакли; Де Брей с чувством превосходства культурного европейца утверждает, что:
Театры вообще очень посредственны; их четыре: русский, французский, итальянский и немецкий; но первые три в одной и той же зале, а последняя так плоха, так что будто существует только один… Во время моего трехмесячного пребывания в Петербурге не было французских спектаклей, за исключением последнего месяца, да и тогда спектакли давались не больше раза в неделю. Император держал труппу в Гатчине; она же появлялась в Петербурге для спектаклей в Эрмитаже. Он никогда не ходит в общественный театр. На придворных спектаклях присутствуют лица первых 3-х классов… Иностранцы — члены дипломатического корпуса исключены из списка приглашенных. Говорят, что эти спектакли не очень оживлены; к тому же там запрещается разговаривать в высказывать малейший знак удовольствии или неодобрения. Однажды император велел удалить трех придворных дам за то, что они шумели… Кроме театра не было другого посещаемого места собраний. Один антрепренер задумал открыть новое собрание, приготовил прекрасное помещение, объявил о балах и ужинах, но все так мало были расположены к исканию развлечений, что никто не являлся к нему, хотя записалось более 200 человек (похоже, речь идет о том незадачливом французе, о котором рассказывал аббат Жоржель). Тут автор записок, как будто, противоречит самому себе, поскольку только что писал о «склонности публики к удовольствиям». Быть может, эта склонность существовала только до начала зимы, а после ее наступления куда-то исчезла?
Реклама
Худо-бедно, но светская жизнь в российское столице хоть видоизменилась, но никуда не исчезла, хотя завсегдатаям светских салонов и балов теперь приходилось соблюдать осторожность, поскольку за всем происходящим в обществе пристально наблюдали император и его доверенные лица.
Адам Чарторижский в своих мемуарах писал, что:
«Придворные балы и празднества стали опасной ареной, где рисковали потерять и положение, и свободу. Императору вдруг приходила мысль, что к особе, которую он отличал, или к какой-нибудь даме из числа её родственниц или близких к ней относятся с недостаточным уважением, и что это было следствием коварства императрицы. Он тотчас отдавал приказ немедленно удалить от двора того, на кого падало его подозрение».
Реклама
Из «Записок» тайного советника Александра Ивановича Рибопьера:
Во время царствования Павла Петровича Петербург был вовсе невеселым городом. Всякий чувствовал, что за ним наблюдали, всякий опасался товарища и собрания, которые, кроме кое-каких балов, были редки. На балах этих, однако, молодые люди встречались с молодыми девицами, и любовь не теряла прав своих. Я подобно другим заплатил ей дань, и N. N., к которой пылал любовию, казалась ко мне благосклонною.
Впрочем, радовался будущий тайный советник недолго: его успех у красавицы возбудил ревность в менее счастливом сопернике, некоем князе Четвертинском, который обвинил его в том, что он, якобы, дурно говорил о знатной даме Анне Петровне Гагариной (между прочим, любовнице императора, так что объект сплетни был выбран на редкость удачно). Соперники дрались на шпагах, и Рибопьер был ранен, впрочем, как и его противник. Пришлось обращаться к медикам и делать операцию.
Однако этим дело не закончилось, потому что вскоре к незадачливому дуэлянту заявились обер-полицмейстер и генерал-губернатор граф Пален «с повелением от императора сделать допрос».
«Говорят, будто кто-то донес государю, что соперник мой, взяв под свою защиту княгиню Анну Петровну Гагарину, о которой я будто говорил дурно, по-рыцарски вызвал меня на поединок. Государь, сам рыцарь в полном смысле этого слова… воспользовался этим случаем, чтобы выказать на мне всю свою строгость, — пишет Рибопьер. — Я никогда ничего не говорил против княгини Анны Петровны, и более трех лет не приходилось мне слова перемолвить с моим соперником… Государь исключил меня из службы; у меня отняли Мальтийский крест и камергерский ключ и засадили в крепость в секретном каземате».
Ф. Ф. Вигель в своих записках рассказывает несколько иную версию этой истории:
Бредя рыцарством, Павел обыкновенно в этих случаях бывал не слишком строг; но как ему показалось, что любимая его княгиня Гагарина на него (Рибопьера) иногда заглядывалась, то из ревности велел он его с разрубленной рукой, исходящего кровию, засадить в каземат, откуда при Александре не скоро можно было его выпустить по совершенному расслаблению, в которое он оттого пришёл. После того сделался он кумиром прекрасного пола.
Реклама
Случай с «пострадавшим от Павла Рибопьером» еще можно объяснить тем, что в это дело была вовлечена дама сердца императора. Следующий же эпизод, описанный мадам Виже-Лебрен демонстрирует, что Павел, когда лично наблюдал какие-либо нарушения установленных норм и правил, с готовностью брал на себя обязанности судьи и пристава (разумеется, из самых благородных побуждений), что, учитывая его непредсказуемый и взрывной характер, не могло не приводить к недоразумениям и откровенным глупостям. Разумеется, такие поступки ни в малейшей степени не способствовали укреплению престижа верховной власти и лично самого императора.
Француженка пишет, что на одном придворном балу она была свидетельницею того, как Павел велел посадить в крепость молодого офицера, на его глазах нечаянно толкнувшего даму, и как вслед затем, узнав, что офицер очень близорук, почему и сделал неловкость, Павел сейчас же отменил свое распоряжение, уже исполненное, и велел возвратить офицера к его встревоженным родителям. (Не логичнее ли было сначала разобраться в причинах случившегося, а еще лучше — поручить это сделать кому-то из приближенных, а уже потом принимать решение?)
Окончание следует…