Забыть о намеченном визите им не дали: тотчас по въезде в гостиницу дворник, осведомившись об их звании и фамилиях, а также об именах их служителей, сказал, что завтра в 7 утра (!) до парада, который бывает в 8 часов, они должны явиться к коменданту. Комендант жил во дворце (очевидно, имеется в виду Зимний дворец; в этом случае ехать или даже идти постояльцам «Лондона» было недалеко). Неудивительно, что «понаехавшим» мальтийцам визит в такое раннее время к официальному лицу показался чрезвычайно необычным, если не сказать неудобным и неуместным.
Но дворник заявил, что он «категорически необходим» и что его накажут, если гости, несмотря на то что были предупреждены, не явятся к коменданту (судя по всему, тактика, выработанная за годы работы с «интуристами»). Что же касается самого господина коменданта, то он, по словам дворника, в соответствии с заведенным порядком был уже уведомлен об их приезде дежурным офицером.
Путникам, утомленным продолжительной дорогой, было непросто встать на следующий день затемно, но деваться было некуда и, как пишет аббат, пришлось покориться столь необычному требованию. Они отправились во дворец в наемной карете (пройти не столь уж и длинное расстояние от «Лондона» до Зимнего им, видимо, показалось несовместимым с их высоким статусом) и в семь были уже в приемной коменданта.
Судя по всему, их никто не ожидал в такую рань. Откуда приезжим людям было знать русскую поговорку о том, что в России суровость законов компенсируется необязательностью их исполнения? (Во всяком случае, необязательностью буквального исполнения.)
Впрочем, одного знания поговорки
было, разумеется, недостаточно — требовалось еще понимать, как ее применять в тех или иных конкретных ситуациях. В эпоху Павла ситуация была противоречивой: с одной стороны, власть требовала буквального исполнения законов, с другой, настроения императора часто менялись, и то, что еще вчера было законом, на следующий день становилось его нарушением.Сторож, с которым вел переговоры лакей, нанятый мальтийцами, сказал, что генерала нельзя видеть. Слуга генерала спал на стульях, а адъютант его, в полном мундире, спал на канапе. Словом, все, за исключением лица, занимавшего самое низкое положение в должностной иерархии — сторожа, пребывали в объятиях Морфея.
И все-таки прибытие нежданных
Генерал был в шлафроке (разновидность халата), тем не менее он принял гостей чрезвычайно любезно и вежливо. Он даже извинился перед ними, добавив, что приказ о ранней явке относится только к русским офицерам (выходит, раз генерал все еще спал, в столицу прошлым вечером не прибыл ни один офицер?), и что если бы из такого строгого и чрезвычайного распоряжения не было сделано никаких исключений, то это давало бы иностранцам очень дурное понятие о вежливости русских.
Трудно сказать, является противоречие в его словах неточностью перевода или попыткой коменданта схитрить. Если этот приказ распространялся только на приехавших в столицу русских офицеров (таковых, как оказалось, вовсе не было), то почему генерал говорил об исключениях, которые следовало делать для иностранцев? Исключение делают обычно из правил, а не их отсутствия.
Комендант выразил сожаление относительно происшедшего недоразумения и, заботливо предупредив их о болезнях, которым подвергаются вновь приезжающие в Петербург (жаль, что аббат их не назвал), рекомендовал некоторые предохранительные меры. Его любезным приемом и беседою гости, как пишет Жоржель, были вознаграждены за беспокойство. Что, собственно, в очередной раз показало жизненность упомянутого нами принципа: мягкость обхождения ответственного лица компенсировала строгость исполнения возложенных на него обязанностей, особенно когда речь шла о важных интуристах.
«Генерал-лейтенант граф (?) Свечин (так назывался комендант) отдал нам визит в тот же день и когда мы, по возвращении нашем в гостиницу, рассказали обо всем привратнику, то он стал уверять нас, что был бы строго наказан, если бы не дал нам знать о повелении государя, объявленном во всех петербургских гостиницах», — пишет аббат.
Упомянутый аббатом Свечин — реальное историческое лицо.
Известно, что в 1818 году Свечин вместе с женой, религиозной писательницей, переселился во Францию. В Париже супруги держали литературный салон, который посещали многие знаменитости. Пишут, что в 1834 году, после очередной французской революции, император Николай I велел Свечину вернуться в Россию, но тот отказался (что, впрочем, могло быть связано не с его либеральными воззрениями, а с преклонным возрастом).
Разумеется, бдительного аббата не могло не беспокоить отношение российских властей и к самой делегации, и к гостям из Европы в целом. А они, с точки зрения француза, относились к иностранцам с подозрением и опаской.
На самом деле правительства всех стран, в том числе европейских, проявляют повышенное внимание к иностранцам, подозревая что среди «понаехавших» есть немало людей, которые являются шпионами, мошенниками, террористами или просто бездельниками, которые не собираются зарабатывать на жизнь честным путем. (И события последних лет, происходящие в Западной Европе, только подтвердили это.)
Порою в некоторых странах, находящихся в состоянии горячей или холодной войны с другими государствами, возникает настоящая эпидемия «шпиономании». Тем не менее следует признать, что ограничительные меры против иностранных подданных в период правления императора Павла I и в самом деле выглядели чрезмерными. И то обстоятельство, что русская власть считала себя окруженной врагами (а эти враги не были выдумкой мнительного императора, они действительно существовали), все-таки не оправдывало их масштаба и тотальности. Или, быть может, стоило осуществлять похожие действия, но в более тонкой и деликатной форме?
Вот некоторые из фактов, описанных аббатом. Соответствуют они правде жизни или являются чистым вымыслом? Похоже, что мальтийский иезуит в ряде случаях допускал преувеличения или основывался на непроверенных слухах, почерпнутых из бесед с иностранцами, проживающими в столице. Но не будем забывать о том, что не бывает дыма без огня.
«Все содержатели гостиниц и ресторанов, трактирщики и хозяева увеселительных заведений, купцы и наемная прислуга обязаны ежедневно доставлять полиции сведения относительно того, что они слышали или заметили. Указы, получаемые полицией, весьма многочисленны и крайне стеснительны для иностранцев».
Слежка за иностранцами, тем более за теми, что казались подозрительными, вне всяких сомнений, действительно велась, но создается впечатление, что рассказчик явно преувеличивает могущество российской тайной (и, конечно же, явной) полиции.
Когда в С.-Петербург прибывает иностранец, за ним всюду следует агент тайной полиции; находят средство узнавать все, что он говорит и делает; не существует ни одного дома, где бывает много гостей, в котором полиция не имела бы состоящих у нее на жаловании тайных агентов, которые ежедневно доносят обо всем чиновникам сыскной полиции, размещенным в различных кварталах города.
Это выглядит очевидным преувеличением. Бюджет тайных служб и полиции в России всегда был достаточно ограничен, и едва ли спецслужбы могли завербовать такое количество агентов, которое позволяло бы им осуществлять слежку за всеми иностранцами (разве что количество таковых свелось бы до минимума).
Следует, между тем, отдать должное аббату — он признает, что русские власти заботились о том, чтобы информация, которую они получали от агентов, была правдивой:
Если кто-нибудь из этих агентов задумает сделать ложный донос, чтобы повредить другому, то правительство, которое весьма внимательно следит за этим, налагает на виновных в таком доносе чрезвычайно суровые наказания.
С.-Петербургская полиция действует с беспримерной исполнительностью и строгостью. Ежедневно в семь часов утра губернатор является в кабинет императора с докладом относительно всего, что происходило за истекшие сутки. Кроме многочисленных тайных агентов, которых губернатор имеет в своем распоряжении и которые, будучи развеяны и размещены по всем кварталам, заняты лишь доставлением всех необходимых сведений относительно того, что сказал или сделал тот или иной обыватель, существует еще вооруженная конная и пешая полиция, которая беспрестанно разъезжает и днем, и ночью, наблюдая за исполнением полицейских предписаний и арестуя нарушителей их.
Реклама
Тут аббат, что называется, «путается в показаниях». Он смешивает рутинную деятельность по управлению столицей громадного государства, в первую очередь хозяйственную, работу городовой полиции по наведению порядка и тайный сыск; всю деятельность губернатора и его аппарата аббат сводит к сбору сведений об инакомыслящих и потенциальных заговорщиках и карательным мерам в отношении нарушителей порядка — между тем очевидно, что у полиции хватало и других забот.
Не допускается въезд и выезд иностранцев без разрешения, подписанного рукой самого императора, и воспрещается ввоз книг, нот и всего, что посылается из Франции или выходит из фабрик и мастерских этой развращенной нации. Все иностранные газеты воспрещены. Те, которые получаются посланниками иностранных дворов, подвергаются самой суровой цензуре, их уничтожают, если в них заключаются факты, которые желают скрыть, или зачеркивают в них то, что не подлежит огласке.
Реклама
Тут сведения аббата, как будто, и в самом деле правдивы.
«Несмотря на эти мудрые и спасительные меры (очевидная ирония), — пишет аббат, — якобинство нашло способ проникнуть в дома вельмож, иллюминатство достигло ступеней трона и прокралось в кабинеты министров».
Антиправительственные настроения и возмущение против самого императора действительно проникли в дома вельмож и высокие кабинеты. Приняли ли они форму столь ненавистных аббату якобинства и иллюминатства — это вопрос намного более спорный.
Законодательство относительно разрешения на въезд и условий пребывания иностранцев в России во второй половине XVIII века претерпело существенные изменения, причем маятник несколько раз качался в обе стороны — от чрезмерной строгости к либерализму. Принято считать, что введение строгостей обусловливалось главным образом маниакальной подозрительностью Павла, однако на самом деле этот процесс начался в поздние годы правления Екатерины II. Так, еще при жизни «великой государыни», в 1794 году был издан указ «О наблюдении за поведением приезжающих иностранцев».
Знакомясь с биографией знаменитого русского историка
Отъезжает за границу поручик Николай Карамзин.
Этот факт удивил меня, и для себя я объяснил его тем, что путешествие за границу в те времена было событием настолько неординарным, что отъезжающий счел необходимым оповестить о нем почтенную публику — наподобие того, как в более поздние времена стало принятым объявлять о начале какой-либо крупной географической экспедиции.
Но все оказалось проще: в соответствии с порядком, действовавшим в то время, каждый, кто выезжал из России за рубеж, был обязан оповещать об этом через газеты (на самом деле, в этом был определенный здравый смысл — люди, имевшие материальные претензии к отъезжавшему лицу, имели возможность предъявить их, поскольку человек, уезжающий в далекое путешествие, мог и не вернуться или вернуться домой лишь через несколько лет).
Известно, что в июне 1798 г. (то есть более чем за год до приезда француза) Павел I издал указ выборгскому губернатору
А вот рассуждения об отношении к иностранцам в Российской империи еще одного мальтийского кавалера, представителя баварского филиала ордена, приехавшего в Россию примерно в то же время, что и Жоржель:
«Ни один иностранец не может вступить в пределы России без паспорта министра иностранных дел. Император наблюдает сам за этим и лично следит за выдачей паспортов. Ни в одном государстве не стеснены так формальностями этого рода, как в настоящее время в русских городах. В Риге мне пришлось показать и дать визировать свой паспорт, хотя я ехал, как курьер. Все эти препятствия удаляют от России путешественников, которые когда-то туда стекались; дороги — пусты; сообщений никаких. Когда я уехал из Петербурга, во всем городе остался только один иностранец из благородного сословия».
Реклама
Явное преувеличение; тем не менее очевидно, что ограничительные меры Павла I повлияли на турпоток из Западной Европы. Впрочем, свои плюсы в этом были: сохранись они на более долгий срок, едва ли к нам в страну прибыл бы «на ловлю счастья и чинов» еще один уроженец Эльзаса, некто барон Дантес.
И заметим, что возмущение баварца вызвал тот факт, что от него потребовали предъявить паспорт, в котором поставили въездную визу — вещь, по нынешним либеральным и демократическим временам, совершенно обычная. Быть может, в Европе той эпохи паспорт рассматривался как что-то из ряда вон выходящее, своего рода инструмент притеснения и тирании?